Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

920 г. уже ушла в прошлое) печенежской опасности, вряд ли ему удалось это за счет населения метрополии, и так уже отдавшей столько юношей, что некому было отогнать одну печенежскую орду от Киева. Эту же цель, скорее всего, преследовал и мир с печенегами.

Реальные управленческие функции в собственно русских владениях «империи» Святослава вначале выполнялись престарелой Ольгой, а затем были возложены на ее малолетних внуков. Задачи же консолидации этих владений и их территориального расширения за счет восточнославянских и финно-угорских племен и княжеств, «русских градов» — были отложены.

Итак, с финансовой точки зрения власть Святослава была для Руси необременительной, хотя и доходов его «имперская» политика никому, кроме его войска, не приносила. В итоге, после гибели его дружины, наиболее богатыми людьми в государстве оказались не его сыновья, но вновь, как и в 945 г., «отроки» Свенельда и, возможно, «вой», вернувшиеся в «Росию» сухим путем. Таких было 22 000 (Лев Диакон, 1988. С. 81), хотя и не все из них вернулись на родину. Впрочем, и Лев Диакон, и Скилица говорят о гибели при возвращении на Русь не только «малой дружины» и князя (ПСРЛ. Т. 1. Л. 23), но «почти всех росов» (Лев Диакон, 1988. С. 82), «всего его войска» (Скилица, 1988. С. 133). Но это лишь увеличивало относительное богатство Свенельда, безусловно на Русь вернувшегося, и, вероятно, его «отроков». Возможно, кстати, что именно к этой цифре и выплате «путевого довольствия» византийской стороной возвращающимся на Русь воинам восходит количество войск, обозначенных Святославом в качестве потенциальных получателей «дани», — 20 000, притом что (по ПВЛ) реальное число воинов у него было 10 000 (ПСРЛ. Т. 1. Л. 21–21 об.). Византийские историки не говорят ни о дани, ни о сохранении росами добычи, но ПВЛ устами «переяславцев» однозначно свидетельствует, что Святослав «взем имение много у Грек и полон бесщисла» (Там же. Л. 23). Непременным и естественным условием мира было освобождение пленных (Лев Диакон, 1988. С. 81), но Скилица, например, об этом не упоминает. Возможно, речь шла только о византийских, а не болгарских пленных, или росы перед отплытием пограбили напоследок окрестности столицы несостоявшейся «империи» — Переяславца, чем и вызвали такой гнев его жителей, что те не сочли за труд известить печенегов о сроках и маршруте отхода Святослава.

Общество и государство, если брать только «Росию» и Новгород, при Святославе находились в достаточной гармонии. Особенное одобрение, как уже говорилось, получила финансовая политика Святослава у представителей «просвещенной общественности» Новгородской республики XIII в. — автора введения к НПЛ. Объективно именно для Новгорода деятельность Святослава имела самые благоприятные последствия в торгово-экономическом плане. В этой связи вполне объяснима положительная оценка Святослава и иных «древних князей» — «викингов» по роду деятельности — именно в новгородском летописании. Вопреки ставшей уже традиционной точке зрения о тождественности преамбулы НПЛ по Толстовскому и Троицкому спискам и введения в «Начальный свод» (или «Второй Киево-Печерский») (А.А. Шахматов, Д.С. Лихачев. А.Г. Кузьмин, О.В. Творогов, В.В. Кусков и др.), мы считаем, что она создана не в 1095 г., а в начале XIII в., именно для Новгородской летописи и новгородским автором, а не переписана с «Начального свода», вполне возможно, включенного в ПВЛ. Аргументация первой точки зрения основана на отождествлении «цесарей… Александра (Олексы) и Исакья» (НПЛ. Л. 28) с Исааком I (1057–1059 гг.) и Алексеем I (1081–1118 гг.) Комнинами. В этой связи, под осуждаемыми методом антитезы современными летописцу князьями подразумеваются Всеволод Ярославич и Святополк Изяславич, а под теми «погаными», которых «за наше несытство навел Бог» (Там же. Л. 1) — половцы, опустошавшие окрестности Киева (в том числе и Печерский монастырь) в 1093–1096 гг. Однако в тексте НПЛ предполагаемый Алексей упоминается не после, а до «Исакьи». Кроме того, этих двух василевсов («цесарей») разделяет свыше 20 лет и четыре императора (Константин X Дука, Роман IV Диоген, Михаил VII Дука, Никифор III Вотаниат), все правившие дольше Исаака Комнина. Непонятен принцип выбора василевсов и увязка «Лексы и Исакьи» воедино как определенного хронологического этапа. Вторая «пара» — Исаак II (1185–1195 гг.), (1203–1204 гг.) и Алексей III (1195–1203 гг.) Ангелы[196] (последний в глазах летописца мог «слиться» с малолетним Алексеем IV (1203–1204 гг.) Ангелом). То, что судьбы этих императоров тесно переплетаются и повторное правление Исаака было позже, чем Алексея III, заставило, возможно, автора НПЛ поставить их имена вместе, но «Лексу» впереди. Что касается в этом случае идеи наказания за грехи, «несытство наше» (то есть всех православных), то это могло быть нашествие Батыя, в случае если летописец писал после него, но изложение событий доводил до «Олексы и Исакьи». Однако Новгород, за исключением событий второй половины 50-х гг. XIII в., татарское иго затронуло мало. Второй вариант — захват Константинополя, метрополии всех православных, «погаными» латинянами как раз при Алексее IV и Исааке II Ангелах. Идеологическое же содержание вводного пассажа НПЛ — осуждение приглашаемых в Новгород князей XIII в. (особенно Ярослава Всеволодовича) за превышение судебной власти («виры и продажи») и использование ее в целях личного обогащения, вплоть до отдачи суда на откуп (Мартышкин, 1992. С. 232). В осуждении же в форме антитезы тех князей, которые «збираху многа имения», проглядывает идеологическая подготовка лишения князей права иметь земельную собственность в пределах Новгородского государства, ставшее фактом при наследниках Александра Невского. С другой стороны, хваля «древний князи», летописец косвенно положительно оценивал новгородских князей, подобных Мстиславу Удалому в 1214 г., чья «дружина… кормяхуся, воююще ины страны» (НПЛ. Л. 1 об.), да еще и приносила доход (а не расход) новгородцам[197]. Фигура Мстислава Удалого достаточно близка Святославу, в первую очередь, как князя-полководца, но превосходит последнего как защитника Руси в целом. Поэтому «Кияне» более жестки к Святославу, не выполнявшему свои функции по отношению к «метрополии», чем более поздний новгородский летописец: «Ты, княже, чужой земли ищещь и блюдешь (ее), а свою охабил (забросил), а нас чуть было не взяли печенеги…» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20). Для самого князя было важно мнение не столько своей матери, семьи и бояр, не говоря уже о «людях», сколько своей разноплеменной дружины и даже, возможно, иных (в том числе кочевых) народов. Кратко можно охарактеризовать отношения «имперской» верхушки в лице Святослава и его дружины фактическим «невмешательством» в дела друг друга, разделением функций и источников доходов.

То, что перед нами наследственная сложносоставная монархия, ограниченная в «вертикальном» плане дружиной и даже войском, а в «горизонтальном» — монархами суборганизмов «империи», вряд ли будет звучать слишком ново.

Византийские историки передают титул Святослава как «катархонт» (Лев Диакон, 1988. С. 55) и «архиг» (Скилица, 1988. С. 122). У Константина VII «катархонтом» назван халиф, в